25 Янв, 2018

Отрывок из книги финской исследовательницы Эвы Руофф "Монрепо. Парк воспоминаний".

Интерес к некрополям и их украшению пробудился в кругах интеллигенции и аристократии в XVIII веке, когда во многих приходах было запрещено захоронение представителей привилегированного сословия под полом церкви. Запрет, конечно же, обосновывали с точки зрения гигиены, но фоном этого была, вне всякого сомнения, также и попытка к установлению общественного равенства на последнем этапе человеческой жизни. Равенство, все же, не достигалось таким простым способом; традиционные представления сидели глубоко. Члены богатых семей стали строить себе отдельные погребальные капеллы на общих кладбищах или основывать небольшие частные некрополи на своих усадьбах. Родственники или друзья именитых усопших часто придерживались  захоронения в церкви, даже и тогда, когда сам умерший был против этого…

В течение XVIII века описания некрополей поднялись в качестве новой темы в поэзии и даже художественной литературе. В творчестве Людвига фон Николаи есть два примера такого характерного для неоромантизма интереса: стихотворение Elterns Grab (Могила родителей), в котором он почти в условной манере вспоминает свое детство, примерную жизнь родителей и доброе отношение к нему, и опубликованное в 1790 году Auf Zisken’s Grab (На могиле Циски). Последнее относится к числу его наиболее известных стихов. В нем Николаи описывает путешествие в Эдем для поиска любимой Франциски. Он встречает там ее призрак, а также Тибулла, Проперция и Петрарку и некоторых поэтов более нового времени. Он все же не получает разрешения забрать с собой Циску в мир живых. Вместо этого ему обещают, что дух Циски скоро вернется на землю в образе другого человека далеко на берегах Рейна и Людвиг должен будет узнать ее и обрести. В стихотворении, следовательно, удивительно отражается соответствующий христианскому учению догмат возрождения. В этой связи есть повод упомянуть, что Людвиг фон Николаи был масоном, как и многие другие представители умственного труда того времени. Он, все же, относился довольно скептически к учениям масонов. В одном написанном своему другу Фридриху Николаи в 1785 г. письме он говорит, что он побывал в «ложе» только раз в жизни и, что «таинства» можно узнать несмотря ни на что случайно.
  

 Людвиг фон Николаи в опубликованном в 1778 г. стихотворении Das Landgut высказал намерение быть похороненным совершенно обычно на общем деревенском кладбище, хотя бы рядом со своим управляющим. А мысль основывается, с одной стороны, на его демократическом мировоззрении, а с другой стороны, на том, что интеллигенция вообще стала требовать упрощения погребальных обрядов…    Поскольку Людвиг фон Николаи был по вероисповеданию лютеранином, его могли похоронить в Выборге по желаемому им скромному образу на кладбище Ристимяки. Установка в парке Монрепо летом 1797 г. памятного камня, посвященного его другу Францу Герману Лафермьеру, вероятно, вызвала перемену в его намерении. Он тогда стал планировать некий двойной монумент.

Его собственный могильный камень следовало установить рядом с камнем Франца Германа таким образом, чтобы камни можно было соединить гирляндой цветов.  В конце 1803 г. он писал своему другу Фридриху Николаи в Берлин, что намеревается установить в своем парке гранитный саркофаг, в котором он оставил бы, отправляясь в «большой путь», свои маленькие »equipagensa», то есть, бренные останки. На саркофаге надо было выгравировать только слова его  любимого Горация  «Iam satis» (Уже достаточно). Также и в поэме Монрепо он указывает на ту мысль, что его похоронят в своем парке. Отмечая, что он уже выбрал для своей «урны с пеплом» место рядом с памятным камнем Лафермьеру.

Несколькими годами позднее он изготовил себе и могильный камень. Его описание сохранилось в письме, которое он написал своей знакомой поэтессе Элизе фон дер Рекель (Elisa von der Reckel) (1754-1833) в 1816 году. Камень был четырехсторонний и на нем был его бюст. На передней стороне было его имя, на задней – выше упомянутые слова Горация »Iam satis», с правой стороны был его избранный девиз  «Sustine et abstine» (Страдай и отказывайся), а с левой – вся его философская система «Sapere aude et tace» (Смей быть мудрым и замолкни). Упомянутое последним изречение тоже основывается на одном из стихотворений Горация. Пауль фон Николаи впоследствии выбрал слова  «Sustine et abstine» в качестве избранного девиза своего рода, когда род приняли в рыцарский дом Финляндии в 1828 году.
  

 На то, что в XVIII веке в некоторой мере распространился обычай выбирать частный парк для места погребения, повлиял, вероятно, античный пример. Видите ли, у богатых римлян существовал обычай хоронить своих мертвых или в своем саду, или в специально приобретенном для этой цели саду. Также и два венских знакомых Людвига фон Николаи пришли к такому же решению. Иоганн фон Фриз (Johann von Fries) построил для своего умершего в результате несчастного случая старшего сына погребальную капеллу в своем располагавшемся в Вёслаусе (Vöslaus) парке, напоминающую греческий храм, где предполагалось хоронить и других членов семьи. 

Князь Дмитрий Голицын, прежний работодатель Людвига фон Николаи, тоже был по своему пожеланию похоронен в яблоневом саду своего находившегося в Вене парка. На его могиле, впрочем, нельзя было устанавливать памятник, крест или какой-либо другой знак. Возможно, что большое увлечение Людвига фон Николаи античностью отчасти повлияло на его желание быть погребенным в парке Монрепо. На отчетливое отражение влияния античности на его идейный  мир указывает, например, тот образ урны с пеплом из поэмы Монрепо. Христианская церковь, видите ли, относилась еще в начальной половине XIX века полностью отрицательно к кремации из-за своего учения о воскрешении. Первый крематорий в Европе смогли открыть только – после сильного сопротивления церковных кругов – в 1876 г. в Милане.
  

 Людвиг фон Николаи писал в упомянутом выше письме Элизе фон Рек, что как только заметит первые признаки  скорого отправления в потусторонний мир, он тотчас же приобретет для себя «с большим воодушевлением паспорт» и будет очень рад, если врачи и попы больше не будут его долго задерживать и мучить у «таможенного шлагбаума».

Его пожелания услышали. В годы жизни в Петербурге если его и беспокоили некоторые недуги, то ровная жизнь в любимом Монрепо повлияла оздоровительно на него. За исключением катаракты он был здоров и в хорошем состоянии еще осенью 1820 года. В начале ноября он все-таки сильно заболел лихорадкой, которая сопровождалась судорогами, вызванными, видимо, селезенкой. Болезнь поначалу не считали слишком серьезной, да и больной не хотел, чтобы Пауля призвали домой. Длящаяся пару недель температура, все же заметно ослабила силы пожилого человека.

Когда вызванный из Петербурга генерал Карл Опперман, единственный живший поблизости родственник, вечером 17-го ноября успел прибыть в Монрепо, Людвиг фон Николаи был в полном сознании, но так плох, что Опперман сразу заметил, что смерть близка. Он остался на ночь дежурить вместе с выборгским другом семьи Натальей Орраукс (Natalie Orraeuks) у постели больного. В районе пяти следующего утра Людвиг фон Николаи указал рукой, как будто прося попить. В тот же момент хозяин Монрепо перенесся из времени в вечность.
  

 Похороны Людвига фон Николаи провели в понедельник 20-го ноября.
Усопший пожелал, чтобы они были очень простыми. Присутствие местных значимых людей, среди которых было восемь генералов, придало им все же торжественности. В вечерних сумерках сопровождающие с оголенными головами проследовали от главного усадебного дома к воротам Монрепо в сопровождении двух полковников, несущих на подушках ордена покойного. У ворот сели в кареты и поехали на кладбище.
    

Отпевание покойного провел настоятель немецкого церковного прихода Выборга доктор теологии Август Готтфрид Валь (August Gottried Wahl). Гроб опустили в погребальный склеп, где установили рядом с гробом умершей в июле того же года Иоганны фон Николаи.
  

 Пауль фон Николаи теперь считал своим долгом реализовать пожелания своего отца относительно места могилы. Он все же решил построить для родителей могильный склеп на самом большом острове Монрепо, а не на собственно территории парка, то есть, рядом с памятным камнем Лафермьеру, как отец первоначально и говорил. Людвиг фон Николаи в свое время установил там представляющую Аполлона скульптуру, с тем, чтобы она была видна из самого парка как конечная точка ведущей к острову аллеи из двойного ряда берез. Рассказывают, что у него было обычаем часами сидеть у этого Аполлона, бога поэзии, занимаясь литературной работой. И он называл место часто «мой остров», хотя сам и назвал его Эрихштайном (Erichstein).

Организация места под могилу в Монрепо было все же делом, про которое легче сказать, чем сделать. Для этого требовалось разрешение как императора Александра, так и сената Финляндии. Разрешение императора Пауль фон Николаи получил в сентябре, а сената в октябре 1822 года. Исключительность разрешения проявляется в том, что на документе имеется восемь подписей. Первым подписавшимся был сосед семьи Николаи, владелец усадьбы Саарела генерал-губернатор Фабиан Стейнхейл (Fabian Steinheil).
  

 Также было исполнено и желание Людвига Николаи иметь возможность покоиться рядом с памятным камнем Лафермьеру. Павел фон Николаи перенес камень ближе к склепу родителей. Он распорядился выгравировать на гробе отца его собственные слова о любимом парке: ”Auf kurze Zeit bist du mein, dein bin ich dann auf lange Zeit” (Короткое время Ты принадлежал мне, теперь надолго я принадлежу Тебе). Эрихштайн он в честь отца переименовал в Людвигштайн. Таким образом, в Монрепо теперь находились как Паульштайн, так и Людвигштайн в память тех владельцев, которые более всего повлияли на создание и развитие парка.

   Решение о расположении места для могил на Людвигштайне было, несомненно, правильным. Нахождение на отдельной территории было как для членов семьи, так и других, гуляющих по парку, наверняка более приятным, чем постоянное ощущение нахождения во время прогулки вблизи места захоронения прежних владельцев. Тем более, что спокойное отношение Людвига фон Николаи можно было бы найти лишь у редкого посетителя. Знание того, что на Людвигштайне были могилы, все-таки, совсем не было давящим таким образом. Островное расположение давало месту могил не только территориально, но также и мысленно чувство отдаления. Когда же позднее в парке Монрепо стали происходить различные хулиганские поступки и даже бесчинства на могилах, Паулю фон Николаи было легче отделить некрополь от остального парка. Старую земляную дамбу лишь разобрали и на остров попадали на пароме. Посторонние люди попадали туда только с разрешения хозяев или их доверенных лиц.
    

Когда дамба была разобрана, построенный Паулем фон Николаи готический замок, то есть, названная Людвигсбургом смотровая башня, изолировался от остального парка, то его стали ошибочно просто называть погребальной капеллой, каковая и была ранее на острове. На острове с годами хоронили многих и других членов рода Николаи, и хотя склепы и могилы располагались на сравнительно небольшой территории в западной части острова. Люди стали считать Людвигштайн своеобразным Островом мертвых. Это, следовательно, никак не относилось к первоначальному плану Людвига фон Николаи по созданию парка. Пауль фон Николаи наверняка даже не представлял, что остров станет одним из таких мест, которые особенно захватывают воображение гуляющих по парку.

Со своими темными елями и суровыми скаламиЛюдвигштайн все же мощно захватывал людей романтического времени и придавал парку Монрепо новое мысленное измерение и глубину. Пожелание Людвига фон Николаи, чтобы он и его жена были похоронены в своем парке, получило, следовательно, позднее – с одной стороны с изменением духа времени, а с другой потому, что Монрепо стало такой общепризнанной достопримечательностью – совершенно другое, много более торжественное  весомое значение, чем он сам поначалу мыслил.

Перевод выполнен доктором исторических наук Александром Сакса.