21 Сен, 2022

  Все биографии создателя парка Монрепо восходят, так или иначе, к книге 1834 года «Из жизни барона Генриха Людвига фон Николаи», написанной Петером фон Гершау. И если сухие факты, выверенные по другим источникам, стали общеизвестны и кочуют из справочника в справочник, то без должного внимания осталось живое описание Гершау личности Николаи и его светской и частной жизни. Последнее кажется нам важным, так как Петер Гершау близко знал семью баронов Николаи и часто был гостем в Монрепо.

  С 1810 года Петер Гершау служил лесным инспектором Выборгской губернии, а с 1823 года ‒ генеральным консулом России в Копенгагене. Родился Петер Гершау в 1779 году в имении Бене (ныне в Латвии) и был внебрачным сыном последнего курляндского герцога Петра Бирона (то есть был внуком «того самого» Бирона). Два брака герцога Курляндии были бездетными, и отношение отца к своему первенцу-бастарду было, нам кажется, благосклонным, так как третья супруга Бирона Доротея фон Медем родила ему только дочерей. Во всяком случае, дочь самого Гершау Эмилия (будущая писательница с псевдонимом Эрнст Риттер) воспитывалась у своей кровной тети Вильгельмины, герцогини Саган (Жаганьской).

 Петер Гершау окончил Военную школу в Берлине и был прусским гусаром, участвовал в сражениях с наполеоновской Францией, а после Тильзита перешел на статскую службу в России. Он не унаследовал ничего из состояния Биронов, но зато был близок кругу друзей искусств и литературы. Даже его зятем (мужем Эмилии) стал немецкий поэт и журналист Август фон Бинцер, автор известных студенческих песен и друг австрийского поэта и драматурга барона фон Цедлица (баллада последнего «Корабль призраков» известна нам по вольному переводу Лермонтова). Август фон Бинцер и взялся за издание книги своего тестя Гершау о бароне Николаи.

  Из всей книги мы предлагаем здесь вашему вниманию только последнюю главу, где Гершау передает личные впечатления от знакомства с уже постаревшим немецким поэтом и русским придворным Николаи в его имении Монрепо.

  Перевод выполнен по изданию (экземпляр из Баварской Государственной библиотеки в Мюнхене): Gerschau, Peter von (1779‒1852). Aus dem Leben des Freiherrn Heinrich Ludwig von Nicolay, weiland Keiserl. Russischen Geheimraths und des St. Annen-Ordens erster Classe Ritters / von P. von Gerschau, Keiserl. Russ. Staatsrathe ; Herausgegeben von A. v. Binzer. Hamburg : [bei Perthes & Besser], 1834. IV, 55 S.

Из жизни барона Генриха Людвига фон Николаи, бывшего тайным советником Российской Империи и кавалером ордена Святой Анны I степени

<...>

  “Это всегда неловко, если не дерзко ‒ дебютировать в обществе с характеристикой того или иного лица ‒ как бы хорошо человек ни знал его; остроумие или воображение должны, в ущерб правдивости, помочь дебютанту выйти с честью из такого испытания.

  Это меткое замечание, цитата из литературного наследия Николаи, является для меня достаточной причиной, чтобы не осмелиться на попытку дать объективную характеристику дорогого покойного. Я лишь хочу поделиться тем, что я записал о нем самом и его окружении в то время, когда я жил у почтенного старца, потому что надеюсь, что эти подробности также будут интересны читателю.

  Николаи подходил к концу семьдесят пятый год, когда я впервые ступил на его порог. Сопровожденный учтивыми слугами в парк, я нашел его на склоне крутого холма, на который он как раз собирался взобраться бодрым шагом; но шорох в опавших листьях заставил его замереть в ожидании визитера. Итак, поэтический старик, когда я увидел его в первый раз, был почти на вершине холма, на которую он с храбростью взбирался, и, взглянув на него, я воспринял его облик с тем же интересом, с которым позже узнал и оценил его дух.

  Николаи был скорее среднего телосложения; стройный, безо всякой полноты. Глаза сияли из-под высокого лба, и их удлиненные очертания придавали взгляду то заинтересованность, то проницательность, в зависимости от того, склонялось ли его внутреннее чувство к веселью или к серьезности. Простые, тонкие серебристые волосы приятно оттеняли мягкий румянец правильной формы лица. Поза тела была легкой, но твердой, движения свободными и полными достоинства. Тон голоса всегда оставался умеренным, но не становился неслышимым и не терял должного акцента, где того требовал смысл и цель речи. Платье было чрезвычайно простое, но если для экстраординарных случаев требовалась элегантность, то все необходимое было наготове у предусмотрительной супруги.

  Кто бы ни встретил быстро идущего старика в коричневом плаще и с тонкой можжевеловой тростью в руке, тот не догадался бы, что это один из знатнейших и едва ли не самый богатый и старый из жителей округи. С другой стороны, когда дело касалось его литературных занятий, вы встречали почти идеальный порядок и аккуратность. Каждый инструмент, каждый лист бумаги имел неизменное место на его письменном столе, и во всем соблюдалась идеальная чистота. То же самое было с его коллекциями гравюр и оттисков гемм, а также с богатой библиотекой, которой, впрочем, любезно разрешалось пользоваться друзьям и знакомым. Этот порядок и отличная память особенно пригодились старику во время ослабления его зрения; был ли это карандаш или лист бумаги, он точно знал, где его искать ‒ и среди 10000 томов в шкафах, и в ящиках стола ‒ и находил и то, и другое.

  Образ жизни Николаи, как физический, так и нравственный, в целом подчинялся общепринятым взглядам и нормам; но ему неведомо было то тираническое самоволие, в угоду которому одни стремятся обратить внимание на свое суетное существование, а другие озабочены возвышением своих интеллектуальных способностей или профессионального престижа. То, что Николаи не следовал такому обыкновению, объясняется отчасти положением, которое он прежде занимал, вплоть до шестидесяти лет, отчасти же его естественной, любезной предупредительностью к окружающим. Обычно он уходил почивать за час до полуночи, и почивал в последние годы до 7 или 8 часов утра; но нередко он лишал себя нескольких часов сна, то как радушный хозяин, то как уступчивый гость, охотно принося жертву веселой компании. Он был в меру гурманом, но за столом скорее роскошным, чем скромным, он вкушал удовольствие с лучшей приправой ‒ живой и остроумной беседой, которую он и его супруга охотно начинали и поддерживали.

  Умственная деятельность оставалась для него потребностью до конца жизни; и в этом он казался менее равнодушным к беспокойствам, чем когда они касались только физических привычек жизни. Утренние часы посвящались работе за столом, если визит или прекрасное летнее утро, неодолимо влекущее друга природы из дома, не вызывали исключения. В выборе предметов для своих литературных занятий он со временем подчинился тем ограничениям, что налагает на писателя упадок творческой силы в старости. В последний период жизни больше всего его занимали переводы из драматической литературы Франции, а именно переводы «Аталии» Расина и «Умных женщин» и «Тартюфа» Мольера, последние были закончены только после второй операции на глазах. Несколько поэтических фарсов этого периода можно рассматривать только как случайные явления. Важнейшее место среди трудов Николаи занимала его переписка, обусловленная интересными знакомствами, которые он завязал частью в путешествиях, частью в светской и научной жизни.

  Драгоценная подборка писем, носящих имена почти всех, кто прославился в последние полвека, свидетельствует о сфере его деятельности, но, к сожалению, не относится к материалам, которыми я располагал при составлении этого очерка. Вдобавок к этой деятельности имело место и выполнение обязательств, которые он добровольно взял на себя: продолжать, даже после отставки, заниматься перепиской императрицы-матери, а именно той, что была связана с благотворительностью этой неутомимой и заботливой защитницы обездоленных.

  Николаи неохотно прибегал к диктовке, когда работал, и только невозможность писать самому могла побудить его к этому в ту мрачную эпоху, когда ему было запрещено пользоваться зрением. Следовательно, за исключением того, что приходилось на этот период, и черновики, и чистовики его сочинений ‒ все было написано его рукой.

  Но я больше не буду задерживать читателя в кабинете мудреца; пусть он с радостью последует за мной в частную и светскую жизнь Николаи, удобства и удовольствия которой он так высоко ценил. Обычно он уходил из кабинета около 12 часов, чтобы дождаться времени обеда в гостиной, ведя задушевные беседы с супругой, которая до этого была занята хозяйством, или в саду, если погода была сносной, чтобы сопровождать ее на прогулке. Здесь обсуждались работы, проводимые в парке, разрабатывались проекты новых сооружений, обсуждались и принимались решения по изменениям.

  После обеда он любил остаться еще на час с семьей, непринужденно беседуя с каждым; но затем он удалялся в свой кабинет и там беседовал в основном с древнеримскими поэтами; а когда этого уже не позволяла слабость глаз, чтец мог восполнить пробел, либо кто-то мог сопровождать его, чтобы помочь под опытным руководством изучению и расстановке гемм; или он играл веселые песни на виоле да гамба.

  Это было трогательное зрелище ‒ видеть слепого, улыбающегося старика с инструментом в руках, сидящего в своей библиотеке, окруженного бюстами своих почивших братьев по царству поэзии, и посвящающего им свои песни. Веселый, он снова выходил к чаепитию, после которого, в зависимости от времени года и погоды, предпринималась либо прогулка на свежем воздухе, либо общеинтересное чтение. Как правило, сама знатная хозяйка бралась за чтение вслух, с настойчивостью, вызывавшей удивление применительно к ее возрасту. Но иногда читал кто-то из соседей или из круга друзей, которые собирались раз или два в неделю в этой обители покоя.

  Николаи выбирал для таких вечеров в основном немецкие пьесы, потому что несколько знакомых немцев из близлежащего Выборга не так уж плохо ставили их. Однако в более узком кругу чтение состояло из новинок французской и английской литературы. То, как тогдашние немцы относились к первой, не могло найти одобрения у тактичного светского человека; ‒ зато немецкие романы, особенно маньериста А. Лафонтена, охотно шли на закуску. Наконец, в гостеприимных стенах Монрепо для веселого служения Талии был открыт небольшой импровизированный театр, в котором охотнее, чем где-либо, собирались избранные из круга друзей, и то один, то другой был задействован в приятных для сердца и духа сюрпризах. *) Я не могу не вспомнить славного человека и друга, который был душой этих драматических сюрпризов. Это был Й. К. Эверт, лектор уездного училища в Выборге и автор «Посвящений» (Петербург, 1816), сборника милых стихов по случаю, среди которых, прежде всего, вспоминается посвящение Николаи, навеянное счастливо перенесенной им глазной операцией.

  Николаи никогда не стремился полностью отказываться от светской жизни. Поэтому, если его любовь к покою и к возможности свободно распоряжаться своим временем (также, вероятно, из соображений диеты) заставили его предпочесть великолепную загородную резиденцию любому другому местопребыванию, все же часть зимы он проводил в столице, где мог не только (что было его внутренней потребностью) лично повторять выражения благодарности, которую он неизменно испытывал к своей высокой госпоже, но где также жили многие его респектабельные друзья (такие как Клингер, Шуберт и т. д.), с которыми он мог конфиденциально обсуждать новости и вспоминать о былом.

  Когда он возвращался от таких визитов, он казался действительно помолодевшим после совместных воспоминаний о временах, которые он пережил в полноте своих сил. Увы, к тому времени, когда мне пришлось расстаться с милым стариком (1817 г.), физические силы его заметно поубавились, хотя в его интеллекте едва ли можно было заметить признаки старческой немощи. С живым сочувствием схватывал он все, что проходило перед ним, судя обо всем с проницательностью, с пламенной живостью, свойственной юноше и мужчине, однако, смиренной скромностью и деликатностью. Ибо он мастерски умел придать своему суждению именно ту форму, которая соответствовала сути предмета и нраву собеседника.

  К незначительным вещам он относился с шутливым настроением, а к высоким и важным с теплотой и серьезностью. Находчивость, быстрое вхождение в круг присутствующих, чувство справедливости, добродетели и чести, проявлявшееся во всем, и, наконец, редкостный талант сплетать маленькие истории в самой подходящей форме и к месту, делали беседу с ним приятной и устраивающей всех. В то же время он был совершенно свободен от слабости самозабвенных речей; наоборот, он мог часами спокойно выслушивать самые дикие сплетни и мстить мучителю максимум нежной улыбкой, толкование которой оставалось за ним.

  Его замечательная память оставалась ему верна до последнего момента; только там, где дело касалось недавних происшествий и имен, она иногда изменяла ему. Впрочем, если он не помнил обстоятельств произошедшего, он никогда не забывал делать добро! Известно, что ни один бедняк не обращался к Николаи напрасно; он наводил справки о достоинстве просителя только после того, как уже одарил его, чтобы иметь возможность снова разжать руку, если первая жертва пошла на пользу. И даже там, где он выступал лишь советчиком, нередко к добросовестным советам он прибавлял денежные средства, доходившие иногда до значительных сумм.

  Самая теплая благодарность сопроводила его в могилу, благодарность тех, кого он поддержал и ободрил словом и делом в их скорбях; самую горячую благодарность ему воздаст и филантроп, которому благородный пример дает приятное подтверждение веры в то, что счастье на земле возможно для добродетельных; и процветающее в благословении потомство увидит в дорогом предке образец подлинно человечных и христианских стремлений.

Материал подготовил и перевел В.А. Болгов.

Литература:
• Koskivirta, Anu. Kosmopoliitti Peter von Gerschau (1779-1852) : tuntemattoman historiankirjoittajan henkilökuva // Pohjolan historiankirjoitus : tiedeblogi Suomen ja muiden Pohjoismaiden historiografiasta, 10.1.2022.

Иллюстрации:
• Титул книги Петера фон Гершау о Николаи. Bayerische Staats Bibliothek.
• Неизвестный художник. Портрет Петера фон Гершау. 1807 г. Wikimedia.
​​​​​​​• Карл фон Бинцер (1824‒1902). Портрет Августа фон Бинцера. Ок. 1850 г. Wikimedia.
​​​​​​​• Портрет Л. Г. Николаи. Литогр. Антуана Морена (1840) по рис. Густава Людерица (1820). Музей-заповедник «Парк Монрепо».